Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

Дала мне два раза

Себя поцеловать,

А девочка Мила

Ване говорила:

Сегодня нельзя…

— Степан! — оборвал куплет голос Валентины. Она и Алена стояли в дверях.

— Сколько раз тебе говорить? — Алена топнула ногой. — Не смей твердить эту похабщину!

Степан положил рашпиль на верстак, с удивлением уставился на женщин. Расхохотался, обхватил их, повертел, целуя.

— Ну, Валентина, — сказал он весело, — ты уже не анютины глазки, а настоящая артистка! — и шлепнул ее по тугой ягодице.

— Перестань! — взвизгнула Валентина. — Прекрати хамские замашки, Степан! Пойми, ты готовишься к другой жизни, — как ты не можешь понять? Ты следить должен за собой. Сколько тебе говорить об этом? И забудь про эти уличные прибаутки!

— Уже давно я не слышала, — говорила Алена, — но как забудется, займется своими железяками, так прет из него! Пошли в дом, — позвала она Степана.

Усмехаясь виновато, он вымыл руки. Женщины усадили его в горнице за стол. Под диктовку Валентины Степан и написал тогда первое свое заявление на имя Пушкова. Степан просил принять его на работу в милицию.

12

В январе Степан уже работал в милиции. В его участок попали главная улица, Техникумовская и родная его Пархомовская. С детства у Степана было прозвище Миля-бей. Мальчишкой, перед тем как схватиться в драке с каким-нибудь очередным противником, он кричал сам себе: «Миля-бей!» — и бросался в битву. Прозвище прилипло к нему. Многие и старые люди называли его Милей. Теперь стали называть Степаном Ивановичем. Раскланивались с ним, он вежливо, с достоинством отвечал им. Первое время, выходя из дому на дежурство, то и дело надувал щеки, морщил лоб. Глядел направо, налево. Стоял так некоторое время и потом отправлялся.

Полученная Степаном форма — полушубок, шапка и сапоги — не понравилась ни Алене, ни Валентине. Форму сшили лучшие мастера промкомбината, женщины водили Степана на примерку. Летнюю форму тоже сшили. А полученная форма висела в гардеробе на тот случай, когда придется ехать куда-нибудь ловить жуликов.

Через заводоуправление Алена добилась, что у них дома поставили телефон. Соседи решили, что телефон провели к Мильковским из-за Степана. И никто не завидовал.

Зимой, когда огороды, садики завалены снегом, у Авдеича работы не было. Но он продолжал бывать у своих клиентов. Нахальным он никогда не был, сам в гости не навязывался. По традиции в субботу и воскресенье он после завтрака собирался на базар, куда сходились его приятели — кролиководы и голубятники. До войны в городе были и птицеловы и птичий базар, или птичий пятачок. За местными чижами, щеглами приезжали охотники даже из Воронежа и Курска. Теперь только мальчишки держат снегирей, синичек, а настоящих певчих птиц нет. Голуби хорошие сохранились. Но настоящих голубятников осталось только трое: дядя Филя, старик — он живет возле кирпичного завода, — парикмахер Пархомов — дом его стоит на углу возле базара, — и Мильковские. Есть еще охотники до голубей, только у них никогда не было настоящих голубятен. Держат птиц на чердаках.

И дед, и прадед, и прапрадед Мильковских водили голубей. Глухие предания говорят, что во времена Ивана Грозного голуби носили почту по Турецкому валу на сторожевые посты. Но когда начали разводить летных голубей, никто не знает. Дядя Филя хвастал, что дед и прадед его уже «пугали» голубей. Со временем здесь вывели породу летных белохвостых, черных, сизых, красных. Есть чистобелохвостые, без единого черного пера в хвосте. Если несколько черных перьев в хвосте, голубей называют: одноперый, двухперый, трехперый. Когда по краям хвоста два пера, говорят: два на два, по одному — один на один, два и три — два на три. В летнюю пору «пугают» голубей на зорьке. И долго ходят стаи в небе. Некоторые подымаются «в кулачок», «в точку». Есть такие, которые «скрываются», то есть простым глазом их не увидишь. И ходят, невидимые, до потемок. Тогда голубятник ставит на крышу фонари. К дому его сбредаются другие охотники. Все то и дело смотрят на часы. Спорят, заключают пари.

Во время войны породу летную сохранили дядя Филя и мать парикмахера Пархомова. Пархомов был женат. Когда брали его на войну, с матерью и женой простился сухо, а в голубятне плакал. Матери наказал, чтобы она пуще всего следила за голубями. И в письмах с фронта прежде всего спрашивал о голубях своих.

Когда пришли немцы, они через полицейских объявили, чтоб всех голубей уничтожили. Дядя Филя, тогда уже старик, увез своих в деревню, а мать парикмахера спрятала три пары самых любимых сыном голубей в кроличью клетку в сарае. Завалила их сеном. Тем и сберегла. А когда сын вернулся без правой ноги, прежде всего спросил, где голуби. Перецеловал их. Потом уж поинтересовался, где жена и дочка.

Авдеич сохранил тогда две пары под печкой.

13

На базаре Авдеич беседовал с приятелями часа два-три. Раскланивался со своими заказчиками. Ему то и дело говорили:

— Ты ж, Авдеич, заходи, за нами должок!

— Зайду, загляну, Никифоровна, — с важностью отвечал он.

Если приятелям случалась охота посидеть в чайной за переездом или в столовой при базаре, а денег у Авдеича с собой не оказывалось, он говорил:

— Ты, Никифоровна, дай-ка мне сегодня пятерочку. Мы тут с товарищами надумали одно предприятие!

И к вечеру Авдеич возвращался домой, как говорили, тепленьким. Или его приводили. Пелагея укладывала мужа, стягивала с него сапоги или валенки. Однажды весной, когда снег уже стаял, но лужи еще стояли, вернулся Авдеич домой поздно вечером весь мокрый. Пелагея ахнула, раздела его, натерла ноги и грудь мужа водкой, покрыла сверху тулупом. Но на этот раз простуда взяла свое. Утром он не мог встать, у него поднялась температура. Приходил участковый врач. Потом Степан несколько раз привозил на милицейской машине самого Корецкого. Но врачи не помогли, и в мае месяце Авдеич скончался.

Провожал Авдеича в последний путь почти весь город. На поминках были Пушков и отец Алены, Дмитрий Николаевич. За столом Дмитрий Николаевич сидел рядом с Пушковым. Вместе они и ушли, Степан проводил их до сквера. Прощаясь, Черных сказал Степану:

— Хороший был человек твой батька. Специалист большой руки. Настоящий мастер. Но не следил за собой. Ты, Степан, будь степенней. У тебя стезя государственная. Уважение к себе соблюдай со всей строгостью. К тому же родня у тебя теперь иная, и жизнь твоя должна согласовываться полностью с требованиями новых норм морали и быта.

У Степана шумело в голове от